Михаил Салтыков-Щедрин: Грустные сказки для взрослых детей

В истории литературы (да и искусства вообще) встречаются личности, считающие своим долгом борьбу с недостатками современного им общества, с тем чтобы оно, это общество, смогло, наконец, заглянуть в себя как в зеркало, ужаснуться царящим в нём порядкам и устремиться к исправлению изъянов. В конце концов, признание их наличия – это и есть первый шаг к действию.

Одним из самых известных и выдающихся русских писателей, говоривших о плохом для того, чтобы расчистить дорогу хорошему, был Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. 27 января (по старому стилю – 15-го) исполняется ни много ни мало 200 лет со дня рождения «гения отечественной сатиры», и очевидно, что это не только отличный повод обратиться к фактам его биографии, но и открыть заново известные ещё со школы произведения, дав им новое прочтение.

Будущий прозаик, редактор, журналист и государственный чиновник (в одном лице) происходил из старинного дворянского рода Салтыковых. Отец Евграф Васильевич был на четверть века старше супруги Ольги Михайловны. Дочь московского купца вышла замуж в 15 лет и уехала за мужем в село Спасское (Спас-Угол), которое тогда относилось к Тверской губернии.

Дети в семье рождались один за другим, всего их было девять. Михаил был шестым. В детстве он относился, скорее, к категории любимчиков, однако со временем отношения с матерью испортились: в ней как в хозяйке целого поместья всё больше брали верх властность и строгость, в то время как в характере юноши рано проявились независимость и свободомыслие.

Первыми учителями мальчика стали крепостной художник Павел Соколов, старшая сестра, местный священник, а затем гувернантка и студент духовной академии. Достойному образованию – в том числе как возможности сделать блестящую карьеру – в семье вообще уделялось немало внимания. Михаил знал французский и немецкий языки, а домашнее обучение позволило поступить в Московский дворянский институт, откуда затем благодаря способностям путь его лежал в знаменитый Царскосельский лицей. Престижное учебное заведение, в котором науки преподавали на уровне университета, а выпускникам присваивались чины согласно Табели о рангах, стало колыбелью для многих деятелей, вошедших в элиту тогдашнего российского общества.

Вместе с тем, однако, лицей к тому времени утратил лучшие черты пушкинской эпохи, больше напоминая военную школу с суровой дисциплиной. Салтыков реагировал на это «маленьким бунтом»: курил, сквернословил, допускал небрежность в одежде, за что неоднократно оказывался в карцере.

Мало того, юноша увлёкся сочинением стихов довольно-таки вольнодумного содержания. Впрочем, вскоре он пришёл к выводу, что ни в собственной лирике, ни в переводной поэзии проявить талант ему не удаётся, а потому забросил это дело. Тем не менее, кое-кто из одноклассников, хоть и называя за глаза «мрачным лицеистом», всё же считал его «продолжателем Пушкина». А вот воспитатели были другого мнения – и в совокупности с неблаговидным поведением Михаила в 1844 году выпустили из лицея в чине коллежского секретаря, в то время как при иных обстоятельствах ему бы «светил» титулярный советник.

Первым местом службы стала канцелярия Военного министерства. И всё бы ничего, но в этот же период Михаил Салтыков увлёкся социалистическими идеями, посещал собрания кружка «петрашевцев». Если в театральных рецензиях и библиографических заметках его симпатии ещё не были так очевидны, то в ранних повестях «Противоречия» и «Запутанное дело» они проявились во всей красе. Начинающий автор задумал создать что-то вроде басен Крылова, но в прозе. Добавим к этому гоголевский гротеск и мрачноватую философию Достоевского – получим важный ключ для понимания творческого феномена будущего писателя. А пока…

А пока в 1848 году по Европе прокатилась череда революций, что вызвало ответную реакцию у властей Российской империи. Цензура в стране ужесточилась, и среди попавших в опалу литераторов оказался и Михаил Евграфович: ведь его повесть как раз только что появилась на страницах журнала «Отечественные записки». Министр Александр Чернышёв пришёл в ярость, узнав, что его сотрудник позволил себе вольнодумное выступление.

Салтыков отделался довольно легко: за «вредный образ мыслей» его сослали в Вятку, где он прошёл путь от старшего чиновника особых поручений до советника губернского правления. И вот что важно: одно дело – критиковать существующие порядки, а другое – самому соответствовать заявленным идеалам. Даже много лет спустя в городе вспоминали, что писатель был едва ли не единственным на своей должности, кто никогда не брал взяток. Зато впечатлений для будущей литературной работы было хоть отбавляй. Михаил Евграфович стремился хорошо исполнять свои обязанности и быть полезным обращавшимся к нему за помощью просителям.

Здесь же у сатирика случилась и любовь всей жизни. Сдружился он с вице-губернатором Аполлоном Болтиным и влюбился в его дочь: «То была первая свежая любовь моя, то были первые сладкие тревоги моего сердца!». Елизавета Аполлоновна была женщиной, склонной к светскому образу жизни, не всегда могла понять и поддержать мужа. Тем не менее они оставались вместе, в семье родились сын Константин и дочь Елизавета.

Завершением ссылки, которая растянулась на долгих семь с половиной лет, Михаил Салтыков был обязан второму супругу вдовы Пушкина Натальи Гончаровой. Во время Крымской войны было создано народное ополчение, и вот по этим делам генерал Пётр Ланской прибыл в Вятку. Ему приглянулся толковый и расторопный чиновник, и он взял того под свою опеку. В итоге лично Александр II, который впоследствии не без интереса почитывал сочинения сатирика, разрешил Михаилу «проживать и служить где захочет».

После возвращения в Петербург в литературных журналах прозаика приняли не сразу. Но когда в «Русском вестнике» стали появляться губернские очерки, это вызвало оживлённый интерес просвещённой публики: мало кто в те времена представлял, как на самом деле живётся людям в провинции.

В одной из многочисленных статей, посвящённой творческой биографии писателя, сказано: «В нём увидели русского Свифта, который превращает реальность в фантастическую притчу и не боится прозрачных намёков на “язвы общественной жизни”». Всё верно: общество жаждало перемен и открытий (они последовали в 1861 году отменой крепостного права); при этом, что называется, следовало соблюдать приличия, что способствовало развитию так называемого «эзопова языка».

Очерки были подписаны так: «Надворный советник Н. Щедрин». Отсюда и известная нам двойная фамилия, «породнившая» в нашем восприятии истинного автора со своим псевдонимом.

Именно в этот период литературное творчество оказалось возможным совмещать с государственной карьерой. В марте 1858 года Михаил Салтыков был назначен рязанским вице-губернатором, спустя два года переведён на ту же должность в Тверь. Затем ему довелось послужить управляющим казённой палатой в Пензе, Туле и Рязани. В отставку Салтыков-Щедрин вышел в конце шестидесятых и с тех пор смог полностью посвятить себя сочинительству.

Строго говоря, попытки заниматься только литературой Михаил Евграфович предпринимал ещё ранее. Так, в течение почти двух лет он был одним из редакторов журнала «Современник». Но только в 1868 году надолго связал свою судьбу с другим журналом – это были уже известные нам «Отечественные записки», которые Салтыков-Щедрин возглавил потом после смерти Некрасова. Именно на страницах данного издания выходило большинство его произведений того времени.

Первый же роман, написанный им по оставлении службы, навсегда внёс его имя в «пантеон» классиков русской литературы. «История одного города» – это одновременно гротескная антиутопия и пародия на историческую хронику; градоначальники удивительны в своей способности «не ведать, что творят» и доводить собственные действия до полного абсурда.

В романе очень много всего: развитие сюжета от драмы до комедии и обратно (проще называть это одним словом «трагифарс»), намеренное смешение реального и фантастического, стилей повествования («обычный» язык вдруг оборачивается то летописной архаикой, то омертвевшими канцеляризмами). Неизменно одно: пытаются ли реформировать жизнь глуповцы или, напротив, «заморозить» её течение – всё это неизменно приводит к плачевному результату. Впору вспомнить известную песню «про понедельники», которые неплохо было бы «взять да отменить».

Всё вместе это даёт одно большое, масштабное мифотворчество, за которым легко угадываются как сиюминутные, так и едва ли не вечные «приметы времени».

Жутковато выглядит и роман «Господа Головлёвы»: это уже семейная хроника, в которой тоже всё заканчивается довольно плохо. Особенно страшен образ Иудушки – уникального лицемера, способного обмануть и уничтожить даже самого себя.

При этом при всём произведения Салтыкова-Щедрина – далеко не только и не столько издёвка над окружавшими его персонажами и явлениями. Здесь угадывается и личная боль, и печальные наблюдения за жизнью, и некоторые факты автобиографии. Написанное он пропускал через себя, мучился, был человеком неидеальным и довольно желчным – ну так и писал, прямо скажем, не про ангелов. «Неизменным предметом моей литературной деятельности был протест против произвола, лганья, хищничества, предательства, пустомыслия и т. д. Ройтесь сколько хотите во всей массе мною написанного, – ручаюсь, ничего другого не найдёте».

Вместе с тем была и светлая сторона творчества: сказки для «детей изрядного возраста», в которых помимо грусти и отчаяния есть место надежде на лучшее, преодоление обстоятельств с помощью животворящего смеха. Таковы «Дикий помещик», «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», «Медведь на воеводстве». Попутно возникали новые слова, образные и хлёсткие, вызывающие комический эффект. «Головотяпство», «злопыхатель», «мягкотелый», «благоглупости» – это всё Салтыков-Щедрин.

Но бороться с тьмой становилось всё труднее. В 1884 году власти приняли решение закрыть «Отечественные записки», что стало болезненным ударом по всем его авторам (не говоря уж о редакторе). Частичная утрата связей с читателями вдобавок сопровождалась ухудшением здоровья. Михаил Евграфович ещё успел закончить роман «Пошехонская старина» и ряд других произведений. Однако весной 1889 года великого русского сатирика не стало. И только лишь спустя какое-то время его работы в восприятии общественности обрели свою истинную значимость.